митрополит Антоний Сурожский

Беседы о молитве

Радиобеседы в религиозной программе русской службы Би-Би-Си
1980-1981 гг.

1

Мне поручено провести ряд бесед о молитве. И в первой своей сегодняшней беседе я хочу поставить два вопроса: Почему верующий человек молится? И доступна ли молитва еще не верующе­му человеку?

Но, может быть, раньше всего следовало бы сказать, хотя бы приблизительно, что такое молитва. Молитва это крик души, мо­литва — это слово, которое вырывается из сердца. Ставить вопрос о том, почему человек молится, для верующего так же непонятно, как сказать: Почему это любящий человек своей любимой говорит о любви своей? Почему ребенок плачет, обращаясь к матери в нуж­де? Потому что он знает, что на его зов отзовутся, что на его слова любви ответят радостью, ответной любовью.

Верующий молится или потому, что его охватило живое, глу­бокое чувство Божией близости, Его присутствия. Это может слу­читься в церкви, это может случиться дома, или в поле, или в ле­су: вдруг человек почувствует, что Бог близок, сердце полно умиления, трепет наполняет его. И вот человек с молитвой или благодарности, или радости, или просто трепета оборачивается к Богу. Царь Давид в одном из своих псалмов восклицает: Господи! Радость Ты моя! — вот это молитва, самая настоящая. Иногда, пе­режив это, у человека остается чувство, что — О, как бы это всегда было так! Как бы это продлилось! — и находит на него тос­ка по Боге. Ему кажется, что теперь Бог как бы отдалился, или что он ушел от Бога. Это, конечно, не так; Бог бесконечно и по­стоянно близок к нам… И человек начинает искать Бога, — как иногда в потемках мы щупаем вокруг себя в поисках какого-то пред­мета, человек ищет Бога не где-то в небесах, а ищет Бога глубоко в себе, старается молитвенно, благоговейно погрузиться в собст­венные глубины, чтобы вновь стать перед лицом Божиим. Этот опыт сродни опыту человека, еще не верующего, но который ищет. Осно­ватель Русского Студенческого Христианского Движения в России, барон Николаи, наслышавшись о Боге от своих сверстников и това­рищей, почувствовал, что он хочет дознаться — существует Он или нет? И этот голод по уверенности побудил его как-то, в лесу, воскликнуть: Господи! Если Ты есть — скажись!.. И какое-то глу­бокое чувство сошло на него, и он стал верующим.

2

Приступая сейчас ко второй беседе о молитве, мне хотелось бы поставить вопрос, каким это образом неверующий человек может загореться желанием искать того, о чем он и понятия не имеет как неверующий? Недостаточно, что вокруг него есть верующие, которых он, может быть, и уважает, ум которых ценит, убеждения которых ему кажутся достойными внимания.

Для того, чтобы молиться, надо лично самому нечто пере­жить. И вот бывает, что человек, размышляя о себе, познаёт сразу две противоречивые вещи. С одной стороны, глядя на себя в этом огромном, бесконечно большом, страшном порой, опасном мире, он не может не ощутить себя как песчинка, как малюсенькая песчин­ка, которую может разрушить сила, мощь этого мира.

А с другой стороны, когда человек обернется на самого себя, задумается над собой, он вдруг обнаруживает, что в каком-то отношении он больше всего того громадного мира, в котором он является такой малой, незначительной, хрупкой песчинкой. Весь мир, который вокруг него, находится в плену у двух измерений: времени и пространства, а человек в себе ощущает как бы третью величину: в нем есть глубина, которой нигде ни в чем нет. Если мы подумаем о земном шаре и мысленно проникнем в него с какой-нибудь одной стороны, будем углубляться в него, уходить в самую его глубь, в какой-то момент мы достигнем его центра, и это предел его глубины. Если мы будем двигаться дальше, мы из этого земного шара выйдем и снова окажемся на его поверхности. Всё вещественное имеет как бы толщину, но нет той глубины, которая есть в человеке, потому что эта глубина — невещественная.

И вот в человеке есть голод к познанию, тоска по любви, изумление перед красотой, и сколько бы он ни познавал, только шире и шире разверзаются его познавательные способности; сколь­ко бы любви ни вошло в его жизнь — его сердце делается всё глубже и объем его всё больше; сколько бы красоты он ни пережил через музыку, через природу, через произведения искусства, у него всё еще остается способность принять бесконечно больше, потому что всё, им испытанное, умещается в него, уходит в какую-то бездну и оставляет его таким же открытым, таким же пустым. Кентерберийский архиепископ Рамзей сказал, что в каждом чело­веке есть глубина, есть простор, которые так же велики, как Сам Бог, и что может эту глубину заполнить только Бог. И мне кажется, что это правда.

И вот когда человек подумает о себе как о бесконечно ма­лом существе в бесконечно громадном просторе мира и вдруг обна­ружит, что весь этот мир слишком мал, чтобы заполнить его до края, человек начинает задумываться: Как же это так?.. И может начать ставить перед собой вопрос: Что же меня может заполнить, если ни знания, ни любовь, ни красота меня до конца не могут удовлетворить, не могут закрыть эту глубину, эту бездну?..

И тогда, под влиянием ли собственных размышлений, чтения, встреч, под влиянием ли чужой молитвы, человек может искать не­ведомого, искать того, что может заполнить его душу, о чем говорят ему другие, что это есть — ищи! Ищи углубления в себя, потому что в самой глубине в тебе заложена тайна познания, но иного: познания Бога.

И на пути к этому исканию человек может начать молиться, молиться глубоким криком души: Где Ты, Господи, откройся мне, я не могу жить без смысла и без цели! Я теперь понимаю, что я не самодовлеющее существо, что весь мир мал, чтобы наполнить меня — но кто заполнит эту глубинную пустоту?.. И вот человек приступает к вере и к молитве, о которых я хочу сказать в сле­дующей беседе.

3

В третьей беседе о молитве я хочу поставить вопрос о вере как об абсолютном условии плодотворной и честной молитвы. Со­временный человек часто боится заявить себя верующим, потому что ему кажется, что быть верующим это нечто специфическое, спе­циально-религиозное, что это область, в которой он будет один, что другие культурные люди не могут иметь понятия о вере, что это упражнение ума и сердца, которое им чуждо.

И вот мне хочется подчеркнуть сейчас, что это чистое недоразумение, происходящее от непродуманности. Вера — не толь­ко религиозное познание. Вера имеет место во всех человеческих отношениях, имеет свое место и в научном изыскании. Священное Писание определяет веру как уверенность в том, что существует невидимое. Разве это не определение, которое охватывает всю на­шу жизнь? Вот я встретил человека, меня поразило его лицо, я хочу с ним познакомиться — почему? Если существует только ви­димое, тогда то, что я увидел, должно было бы меня удовлетво­рить. Но я знаю, что лицо его интересно, значительно, потому что за видимым есть невидимое: есть ум, есть сердце, есть целая человеческая судьба. То же самое относится и к научному изысканию. Ученый не описывает предметы, которые вокруг него; он не удовлетворяется тем, чтобы назвать камни различными имена­ми и разными именами обозначить цветки или зверей. Ученый сейчас идет гораздо глубже. Его внимание останавливает внешнее, но его интерес обращен к тому, что невидимо. Видя предмет, он углубля­ется в природу материи, видя движение — в природу энергии, видя живое существо — в природу жизни. А всё это является невидимым. Он только потому может заняться подобным изысканием, что он со­вершенно уверен в том, что за видимым кроется богатое, значительное невидимое, познание которого ему необходимо, потому что внешнее его не удовлетворяет, это не познание.

Таким образом, вера это состояние всякого человека в те­чение всей его жизни, всё время, во всяком его общении с другим человеком. Вера — это подход ученого к окружающему его миру. Вера определяет всё; и я помню, как один советский представи­тель мне раз сказал: Без веры человек жить не может! — Этим он хотел сказать, что нельзя жить без глубокого и сильного убежде­ния, которое определяло бы его поступки. Когда человек говорит, что он верующий и что предмет его веры — Сам Бог, он не доказы­вает своей некультурности; он только доказывает, что круг его искания, предмет его познания не только человек, не только жи­вой вокруг него мир, не только вещественный мир, но что он, по той или иной причине, пережил существование еще мира иного: может быть, мира красоты, мира глубин собственной души, а может быть, он ощутил уже веяние Божиего духа.

Вера имеет еще другое значение — значение доверия. Когда я говорю, что верю тебе, это значит, что я тебе доверяю. То же самое верующий говорит о Боге, думая о Нем или обращаясь к Нему. Но доверие значит также следовать советам, указаниям. И поэтому для того, чтобы вырасти в духовной жизни, познать глубину того опыта Бога, который мы обычно называем верой, надо научиться жить так, как советует Бог, жить той жизнью, к которой нас при­зывает Сам Бог: путь заповедей, о котором говорили древние по­движники, попытка слиться мыслью и сердцем и духом с Самим Бо­гом не только в чувстве, но и в своих поступках. В следующей беседе я попробую указать, каким образом этого можно достичь, каким образом делание может привести к познанию.

4

Если сущность молитвы заключается в общении человека с Богом, в таком же общении, какое бывает между человеком и чело­веком, то, конечно, должно быть между Богом и человеком настоя­щее глубокое понимание и сродство. Христос в Евангелии говорит: Не всякий говорящий Мне «Господи, Господи» войдет в Царство Не­бесное, а тот, кто творит волю Отца Моего…

Это значит, что недостаточно молиться, а надо, кроме мо­литвы, кроме слов молитвенных, еще жить такой жизнью, которая была бы выражением этой молитвы, которая эту молитву оправдыва­ла бы. Кто-то из древних писателей говорит: Не заключай молитву в одни слова; сделай всю твою жизнь служением Богу и людям.. И тогда, если мы будем молиться на фоне такой жизни, наша молитва будет звучать правдой; иначе она будет сплошной ложью, иначе она будет выражением несуществующих в нас чувств и мыслей, кото­рые мы у кого-то взяли, потому что нам кажется, что так с Богом надо говорить. А Богу нужна правда: правда нашего ума, правда нашего сердца, и непременно правда нашей жизни.

Что толку, на самом деле, если общение не до конца правди­во? А правдивость начинается в тот момент, когда мы, становясь перед Богом, ставим себе вопрос: Кто я перед лицом Того, с Кем я сейчас вступаю в беседу? На самом ли деле я хочу с Ним встретиться лицом к лицу, влечет ли меня к Нему мое сердце? От­крыт ли мой ум? Что общего между мной и Тем, к Которому я обра­щаюсь?.. И если мы обнаруживаем, что общего между нами ничего нет или так мало, то и молитва непременно будет или неправдивая, или слабая, бессильная, не выражающая собой человека. Я долго настаиваю на этом, потому что это очень важ­ная черта молитвы: мы должны быть правдивы до конца.

Встает тогда вопрос о том, какими словами молиться? Почему, например, в церкви молятся все чужими словами, т.е. словами святых, словами, которые сложились за столетия, из по­коления в поколение? Можно ли такими словами молиться правдиво? Да, можно! Только для того, чтобы это было правдивой молитвой, надо разделить с этими людьми, которые молились столетия до нас, но всей душой, всем умом, всей их крепостью, всем криком их души, надо с ними разделить тот опыт Бога и опыт человеческой жизни, из которых эти молитвы родились. Святые молитв не вы­думывали; молитвы у них вырывались по нужде: или радость, или горе, или покаяние, или тоска оставленности, или, просто, потому что и они настоящие, подлинные люди — опасность, перед которой они находились, вызывала эти молитвы, вырывала их из души. И если мы хотим этими словами молиться, мы должны приобщиться к их чувствам и опыту.

Как же это сделать? Можем ли мы перенестись столетия на­зад? Нет, не можем; но есть где-то в нас один основной челове­ческий опыт, который нас с ними соединяет: мы люди, как они были, мы ищем Бога, Того же Самого, Которого они искали, Которого они нашли; борьба, которая в нас происходит — та же самая, что и борьба, которая раздирала их души.

И вот мы можем от них научиться молитве, так же как в совершенно другой области мы расширяем свое познание, углубля­ем его, приобщаемся к опыту, который иначе был бы для нас недос­тижим, когда вслушиваемся в музыкальные произведения великих мастеров, когда вглядываемся в картины великих мастеров. Они жили той же жизнью, что и мы; только они воспринимали ее с утон­ченностью и глубиной, которые нам не всегда доступны; а через их произведения мы приобщаемся к пониманию, которого у нас ина­че не было бы.

Вот почему нам надо соединить жизнь и молитву, слить их в одно, чтобы жизнь нам давала пищу для молитвы и, с другой сто­роны, чтобы эта наша жизнь была выражением правдивости нашей молитвы. О том, как мы можем приступить к молитвам святых и как мы можем, с другой стороны, молиться собственными словами в духе и истине, я скажу в последующих беседах.

5

В прошлой беседе я говорил о том, что за неимением глубо­кого личного религиозного опыта мы можем молиться молитвами, которые вырвались из душ святых. Но сразу встает вопрос о том, как приобщиться не к словам — это не трудно — а в тому опыту, который содержится в этих молитвах. Я уже давал в пример, что мы можем это сделать так же, как когда мы вслушиваемся в вели­кие произведения музыкальных композиторов. Во всех отношениях они превосходят наш опыт. Не только в чисто музыкальном отноше­нии, конечно, но их восприятие мира, глубина их чуткости, спо­собность это восприятие мира выразить звуком, гармонией, внес­ти такую дисгармонию, которая не разрывает смысл и строй, а наоборот, его подчеркивает и делает картину жизни и опыта ре­альной — вот эти свойства мы можем от них воспринять. У нас их нет, мы не часто так воспринимаем жизнь, как они. И вот та­ким же образом мы можем влиться в молитву святых.

Я могу это, может быть, также изъяснить другим примером. Бывает, что ребенок забыт где-нибудь в углу гостиной, когда разговаривают взрослые. Он слушает; сначала он слушает эту речь взрослых, и она ему кажется непонятной, нелепой: что это они всё говорят о вещах, совершенно ему недоступных! И потом вдруг кто-то заговорил, и ему всё стало понятно: этот человек расска­зывает что-то, и через этот рассказ до ребенка доходит понимание жизни этого человека, он что-то может уловить, он слушает и всей душой говорит: Да, совершенно верно, это так, это так!.. А потом речь снова делается «взрослой», и он перестает понимать. А мину­тами взрослые говорят такие вещи, которые он никак не может вос­принять, которые не только превосходят его опыт, но и идут вразрез с его опытом.

Так бывает с нами, когда мы вчитываемся и вслушиваемся в молитвы святых. Они — как взрослые, мы — как дети. Их опыт иногда бесконечно превосходит наш. Но если мы только станем слу­шать внимательно, с интересом — не стараясь приспособиться, стараясь понять всё, что нам доступно, и отреагировать на то, что нам недоступно, то наша молитва будет всё глубже, утончен­нее и правдивее. Минутами, отвечая, отзываясь на молитву свято­го, мы скажем АМИНЬ! — что значит: «Да, да, это правда! Всей ду­шой я с этим согласен!» Минутами его молитва станет нам непонят­на, и тогда мы можем сказать: Господи — не понимаю! Как же это возможно?.. Минутами такое выражение, как «Я самый большой греш­ник на земле», исходящее из уст человека, о котором мы знаем, что он был святой, нам кажется совершенно нелепым, и мы скажем: Господи, это не может быть, и я этого о себе сказать не могу, я не чувствую себя грешным! — вот тогда наша молитва будет правдива, тогда мы можем приступить к молитвам святых, не ста­раясь влиться в них искусственно, сделать вид, будто все эти слова — мои собственные, а употребить их так, чтобы о себе сказать правду и от святого узнать больше правды, чем до сих пор мы знали. Тогда наше сознание расширится, мы начнем пони­мать больше, чем мы понимали, мы будем понимать хоть то, что есть люди, у которых опыт глубже и больше нашего, как мы это понимаем, когда вслушиваемся в прекрасную музыку или вглядыва­емся в картину великого мастера. В следующей беседе я скажу еще немножко больше об этом, а пока подумайте о тех молитвах, кото­рые вы знаете, и примерьтесь к ним, попробуйте узнать тех людей, которые их писали, из их слов, из их опыта.

6

В прошлой беседе я говорил о том, как мы можем влиться в опыт святых, вчитываясь, вслушиваясь в их молитвы, которые они составили из глубины этого своего опыта, опыта Бога, жизни с Ним и своего глубокого человеческого опыта. Сравнивал я это приобщение к их опыту с тем, как ребенок может прислушаться к разговору взрослых, влиться в часть этого разговора, недоумевать обо многом. Но когда это бывает с ребенком, он не только слуша­ет; в какой-то момент он может обратиться к кому-нибудь из го­ворящих и попросить его разъяснить, объяснить что-то.

Так же должны были бы мы поступать по отношению к святым, молитвы которых мы употребляем. Если действительно, как мы верим, Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых, если все живы для Него, если в вечности те святые, которые на земле со­ставляли эти молитвы, продолжают жить, то они могут быть и те­перь нам близки. И вот приступая к какой-либо молитве, надписанной именем одного из святых, как бывает в молитвенниках: молит­ва святого Иоанна Златоуста, Василия Великого, Марка Подвижника — раньше чем даже приступить к этой молитве, почему не обра­титься к этому святому и не сказать: Святой Иоанн, святой Васи­лий, святой Марк — я сейчас буду молиться твоими словами, я всей душой попробую приобщиться к краешку твоего опыта, — помоги мне!..

Чем же он может помочь? Во-первых, он может помолиться о нас: Господи, благослови его, просвети, вразуми, дай ему по­нять то, что ему до сих пор было непонятно… А во-вторых, ка­ким-то таинственным образом — и это опытом известно, изведано очень многими — он может приоткрыть нам тайну собственной своей души и сделать нам понятным то, что иначе было бы непо­нятно. И наконец, он может нашу слабую молитву как бы на своих руках поднести перед лицо Божие и сказать: Молится он — как ребенок лепечет, но посмотри: с какой искренностью, как честно, с каким желанием понять, с каким желанием приобщиться Тебе он это делает. Господи, благослови его!..

И если мы будем так поступать, если мы будем вдумываться в слова молитвы не в момент молитвы, а в свободное время, когда у нас есть время задуматься и продумать то, что мы читаем, если, как говорил Феофан Затворник, мы вчувствуемся в эту молитву, т. е. попробуем уловить какой-то ее глубокий звук, как бы музыкальный звук, как бы уловить настроение этой молитвы, понять, что стоит за словами, какие чувства, а, значит, и какой жизненный опыт — если мы будем это делать в свободное время, то когда мы предста­нем перед Богом с этой молитвой, мы каждый раз будем немножко богаче, и наше обогащение, наша близость с этим святым будет всё возрастать, он нам станет родным, он будет нам знаком, он будет нам близок. И тогда его слова станут живыми словами и начнут пре­ображать, перестраивать нашу душу, а, следственно, и нашу жизнь.

7

В двух предыдущих беседах я говорил о том, как мы можем молиться словами святых. Но иногда хочется помолиться своими собственными, пусть грешными, словами. Как человек иногда хочет петь своим голосом, хочет говорить своими словами с другом сво­им, хочет себя выразить.

И это очень важно. Мы должны научиться говорить с Богом живым языком живого человека. Однако, мы стоим по отношению к Богу в правде; всё наше отношение к Нему должно быть истинно и правдиво. И приступая к молитве, мы должны ясно себе представить, с чем мы стоим перед Ним, и открыто и честно Ему это сказать: Господи, я истосковался по Тебе! Целый день прошел, в течение которого жизнь меня мотала, а теперь нашел на меня покой, я мо­гу с Тобой побыть… А то может случиться, что мы станем и ска­жем: Господи, какой постыдный день был! Как я себя вел недостой­но своего человеческого звания! Я испугался ответственности и перенес ее с больной головы на здоровую, я солгал, я был нечес­тен, я себя опозорил, и Тебя этим опозорил. Господи, прости!.. Иногда мы станем на молитву, зная, что какими-то глубинами души мы хотим встречи с Богом, но или мы просто обуреваемы мыслями, чувствами, которые никак не укладываются в эту встречу с Богом, или мы устали физически и у нас вообще никаких чувств нет. Если бы нас спросили, что ты сейчас чувствуешь, мы бы сказали: Ничего кроме боли в теле от утомительного дня, кроме опустошенности души… А иногда бывает, что вкрадывается мысль: Ах, помолиться бы, да поскорее! Потому что мне так хочется дочитать книгу, кото­рую я начал, или закончить разговор, или продолжать свои думы…

И всё это надо перед Богом сказать, чтобы отношения были правдивые, чтобы не притворяться, чтобы не делать вид, что — да, Господи, я только одного желаю: встречи с Тобой! — когда душа занята на самом деле чем-то другим.

И если бы мы имели мужество, правдивость, честность так становиться перед Богом, тогда наша молитва была бы и дальше правдивой. Мы могли бы выразить Богу свою радость, что наконец, наконец какой-то просвет, я могу с Тобой побытъ — как это быва­ет с другом, с женой… Иногда от стыда мы сказали бы: Господи, я Тебя знаю, Ты — мой Бог, и мне не хочется с Тобой побыть, — какой позор! какой стыд! Так даже с другом земным не поступают.. А иногда мы встали бы перед Богом и сказали: Господи! День был позорный, унизительный, — я оказался недостойным звания челове­ка, уж не говоря о звании христианина — прости меня! Дай мне покаяться, потряси мою душу до глубин, чтобы мне стать чистым, опомниться, чтобы этого никогда не могло быть…

Если бы мы так начали молиться, то наша молитва могла бы стать живой, потому что она началась бы на живой струе нашей души. Приступим к этому! Попробуем молиться Богу истиной, и тогда нам будет дано молиться и духом.

Когда мы беседуем с другом, с мужем, с женой, с людьми нам близкими, мы стараемся говорить с ними правдиво и достойно. И вот так надо научиться говорить с Богом. Только говоря с Бо­гом, например, прося Его о чем-либо, моля Его о чем-либо (хотя, конечно, этим не исчерпывается вся наша молитвенная жизнь) надо помнить, что мы стоим перед величием Божиим, перед святыней Божией. Но не только это: надо помнить, что человек — не пресмы­кающееся, что мы стоим во всем достоинстве нашего человечества. Мы для Бога значим очень много. Когда Он нас творил, Он нас возжелал. Он нас сотворил, не просто по власти Своей введя в жизнь, чтобы мы маялись и в какой-то день предстали перед судом.

Он нас сотворил по любви. Его зов, приведший нас к жизни, это зов стать во веки вечные Его другом; Он нас призывает стать родными Ему, детьми, сыновьями, дочерьми Его, стать по отноше­нию к Нему такими же близкими, дорогими, как Единородный Сын Его Иисус Христос, стать местом вселения Святого Духа, приоб­щиться Самому Божеству. И если ставить вопрос о том, как рас­ценивает Он человека, который от Него отпал, ответ такой простой и такой страшный: цена человека в глазах Божиих, это вся жизнь, всё страдание, вся смерть Иисуса Христа, Сына Его, ставшего человеком. Вот что мы для Бога значим. И поэтому мы не смеем стоять перед Богом, будто мы рабы, будто мы наемники, клянча, моля, пресмыкаясь, а мы должны научиться стоять перед Ним с сознанием своего достоинства. И говорить Богу, как сын или дочь говорит с отцом, которого они уважают, но и кого отец ува­жает, чье достоинство для отца значит очень много.

И поэтому, когда мы обращаемся с мольбой к Богу о том, чтобы то или другое случилось, или тот или другой ужас нас ми­новал, мы должны думать о том, соответствует ли это нашему чело­веческому достоинству и достоинству Бога. Это очень важно. В молитве можно всё сказать Богу, просить Его о самом малом, как будто ничтожном, потому что для любви нет великого и мало­го; но есть достойное или недостойное человека. Мы не можем мо­лить Бога о том, чтобы Он нам помог сделать что бы то ни было, что унизит наше человеческое достоинство, но мы можем просить Его о помощи в самом мелком, самом малом, потому что самое ма­лое, самое, как будто, ничтожное, может иметь громадное значение. Ведь песчинка в глазу может ослепить человека, маленькая деталь жизни может открыть перед ним возможности или закрыть перед ним возможности жить, вырасти в полную меру своего человечества. Поэтому каждый из нас должен задуматься над тем: кто он для Бога, кто он перед собой — и молиться достойно своего величия, своего великого призвания, и любви Божией и величия Божия.

8

В последних двух беседах я хочу поговорить с вами об особенной молитве, которая в православной церковной практике называется Иисусовой молитвой. Иисусова молитва потому так наз­вана, что сердце этой молитвы — имя и личность Господа Иисуса Христа. Читается она так: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешного. Как говорили древние писатели и как ясно из содержания этой молитвы, она содержит, с одной стороны, полное исповедание веры, и с другой стороны — всё, что человек может сказать о себе самом: Помилуй меня, я грешен!

Я хочу остановиться на этих двух понятиях: на первой по­ловине, в которой мы исповедуем нашу веру, и на второй, где мы говорим о себе самих.

Эту беседу я посвящу первой части: Господи, Иисусе Хрис­те, Сыне Божий… Мы называем Иисуса Христа своим Господом не только потому, что Он — Творец, не только потому, что Он — Бог, но потому, что мы собственной волей, без принуждения, избрали Его Господином, хозяином нашей жизни. И это значит, что между Ним и нами устанавливается связь взаимной верности, взаимной преданности, и что когда мы называем Его Господом, нам дорого делается каждое Его слово, каждое Его желание, каждая Его запо­ведь, и что мы готовы быть послушными Ему: не как рабы, не из страха, а потому что Он наш Учитель, Наставник и идеал человека. Мы называем Его Господом, и мы должны жить так, чтобы через нас Он господствовал и в нашей жизни, и в жизни других; но господст­во Его заключается в любви, а не во власти, и поэтому, называя Его Господом, мы себя отдаем делу служения, служению любви.

Иисусом мы называем Его, напоминая себе, исповедуя, про­поведуя, что у Бога есть человеческое историческое имя, что Бог стал человеком, что Он воплотился, и что Тот, Кого мы называем Иисусом, Кого мы назвали своим Господом, есть Бог наш, но что Он — человек, один из нас, и мы Ему родные, свои. Он в Еванге­лии нас называет братьями, и в другом месте Евангелия говорит нам: Я вас не называю слугами, а друзьями, потому что слуга не знает воли своего господина, а Я вам всё сказал… Иисус — историческое имя Бога воплощенного.

Христом мы Его называем (и это слово греческое, которое значит «помазанник»), чтобы указать, что Он — Тот, о Котором весь Ветхий Завет говорит, что придет посланник от Бога, на Котором почиет Святой Дух, Который будет завершением всей чело­веческой истории и средоточием ее, завершением всего прошлого и началом вечности уже теперь, раньше чем время придет к концу.

И наконец, мы называем Его Сыном Божиим, потому что по нашей вере и даже по нашему опыту мы знаем, что тот человек, который родился в Вифлееме, который назван был Иисусом, на са­мом деле не только сын Марии Девы, но Сын Самого Бога, что Он — Бог воплотившийся и ставший человеком.

Это — вся православная вера: господство любви, призна­ние Иисуса Сыном Божиим, наше признание того, что Он — завер­шение всего прошлого истории, средоточие ее и начало будущего: и будущего человечества на земле, и всей вечности. Со Христом начинается новая пора человеческой истории; Христос внес в нее понятия, которые до Него не существовали. Одно из самых важных понятий — ..это бесконечная, абсолютная ценность каждой челове­ческой личности. И только поэтому каждый отдельный человек может признать Иисуса Христа Господином; не только Его исповедовать таковым, но жить согласно Его воле, не утрачивая своего челове­ческого достоинства и не теряя из вида своего человеческого ве­личия.

В этой беседе я попробовал изложить самые основные поня­тия первой части Иисусовой молитвы. В следующей беседе я попро­бую разъяснить, что значит быть грешником и почему, обращаясь к Богу, мы употребляем эти слова: Помилуй — вместо того, чтобы употребить бесконечное количество богатых слов, полных значе­ния, которые у нас существуют на человеческом языке.

9

В прошлой беседе я говорил об Иисусовой молитве, той мо­литве, которая выражается словами «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешного». И я попробовал объяснить, почему с самой древности первые слова этой молитвы рассматриваются как сокращенное Евангелие, как исповедание всей христианской веры в нескольких решительных словах.

А сегодня я хочу остановиться на второй половине этой мо­литвы, а именно, на словах «Помилуй меня, грешного». Как может всякий человек себя назвать грешным? Может ли честно всякий че­ловек это сделать? Не будет ли это лицемерно, правда ли это?

Это не всегда было бы правда, если бы понятие греха отно­силось только к нравственным категориям правдивости, честности, добротности нравственной. Но есть более глубокое, основное зна­чение этого слова «грех».

Грех — это прежде всего потеря контакта человека с собствен­ной своей глубиной. Человек глубок — а так часто он живет по­верхностно и только поверхностными чувствами, понятиями, и вмес­то того, чтобы жить из глубины, действовать из сердцевины своего бытия, он живет отраженной жизнью, человек реагирует на жизнь — простой отблеск тех лучей, которые падают на него.

И это первый и основной грех: поверхностность, потеря глубины, потеря контакта с этой глубиной. И в результате чело­век теряет контакт с содержанием этой глубины, т.е. с Богом. В одной из первых бесед я упоминал слова архиепископа Кентерберийского Михаила Рамзея, который говорит, что в каждом человеке есть бездонная глубина, форма как бы которой — Сам Бог. И вот живя на поверхности собственной жизни, человек теряет контакт с Самим Богом. И потеряв контакт с Богом, человек становится чужим и для своего ближнего, для окружения, для людей и для всей жизни. Он становится, только таким человеком, который живет в себе, для себя, для которого центр жизни — он, и жизнь делает­ся такая же бедная, как его малое содержание.

Феофан Затворник говорит, что такой человек подобен дре­весной стружке, которая свернулась вокруг внутренней своей пус­тоты. И вот это и есть греховное состояние; и это состояние в себе может, должен признать всякий человек, если он только чес­тен: кто может сказать, что он живет всеми глубинами своей души, своего сердца, своего ума, всем размахом своей воли, всей сме­лостью, всем благородством, всем величием своим?

И вот становясь перед Богом, Который и есть величие, Кото­рый создал нас для величия, мы не можем не признать своей гре­ховности, того именно, что мы отпали от своего первородного до­стоинства. Поэтому мы, конечно, можем обратиться к Нему с криком души: Господи, прости! Какой позор: Ты меня создал великим, а я измельчал, так постыдно измельчал…

Но слово «помилуй» не значит только «прости»; это слово греческое, которое значит очень многое; оно значит «прости, ос­танови Свой гнев, дай мне время опомниться, дай мне возможность зажить новой жизнью». Это значит «дай мне помощь Твою, чтобы мне вырасти в ту меру величия, которую Ты предназначил мне». Это значит «увенчай меня этим величием». И поэтому это слово «Госпо­ди, помилуй!», по-гречески «Кирие, элейсон», мы употребляем во всех случаях жизни: «Прояви ко мне Свою первоначальную любовь! Прояви ко мне ту любовь, которую Ты явил нам в Иисусе Христе, ту крестную, жертвенную, великодушную любовь, обласкай меня, утеши меня, исцели меня, сделай меня вновь человеком, достойным этого звания, т.е. в конечном итоге, достойным быть Твоим другом во веки веков».

На этом я кончаю свой ряд бесед о молитве. Употребляйте эту молитву; она проста, но учитесь употреблять ее со всей прав­дивостью и искренностью, помня, что, назвав Иисуса Христа Сыном Божиим и Господом, вы обязуетесь жить достойно Его величия и вашего величия.

Опубликовано:

Беседы о молитве. СПб., 1995;

Может ли еще молиться современный человек? Клин: Христианская жизнь, 1999;

Школа молитвы. Клин: Христианская жизнь, 2011.

Слушать аудиозапись: нет , смотреть видеозапись: нет